Чистотел: самая опасная «целебная» трава на вашей даче. Почему её боятся врачи?

Проживаю я, граждане, в садоводстве «Рассвет». Место тихое, воздух чистый, соседи, в основном, интеллигентные — кто на пенсии, кто с претензией на дачную эстетику. А сосед мой, Иван Потапыч, человек, прямо скажем, деятельный. Энтузиазма в нём — на десятерых. Начитается всяких умных книжек про органическое земледелие и давай внедрять. То компост у него по-новой системе зреет, то он жучков-паучков руками собирает, вместо химии.

Как-то раз подзывает он меня к забору, а глаза так и горят, будто золотую жилу открыл.

— Слушай, — шепчет конспиративно, — я, брат, открыл панацею! От всех вредителей, а заодно и от половины человеческих хворей.

— Таблетку новую? — спрашиваю.

— Какая таблетка! — фыркает он. — Трава! Чистотел. Он же бородавник, он же ласточкина трава, он же ведьмино молоко. Сила в нём колоссальная! И для огорода, и для аптечки.

Ну, я человек доверчивый. Смотрю, у него и правда за сараем целая плантация этой самой «ласточкиной травы» разрослась. Жёлтенькие такие цветочки. Сорвал он стебель, а оттуда сок оранжевый, как опасная химия, вытекает.

— Видишь? — говорит Иван Потапыч. — Это хели-что-то там, алкалоиды! Муравьёв парализует, тлю кочевряжит, а бородавки так вообще мигом. Я, — говорит, — теперь только им и пользуюсь. Настойку сделал.

И пошёл, и понёс. Что тля от него с воплями разбегается, что муравьи, наглотавшись его семян с маслом, такие сонные стали, что чуть ли не подушку в муравейник просят. Что он сам, Потапыч, после чайной ложки своей настойки чувствует себя бодрячком, «сосуды в тонусе». Ну, я послушал, послушал. Думаю: «Энтузиаст. Пущай тешится».

А история наша началась, когда у моего кота, Мурзика, на носу бородавка выросла. Не то чтобы очень мешала, но вид, конечно, солидный, философский придавала. Супруга моя, Катерина Петровна, женщина трепетная, сразу забеспокоилась.

— В клинику! Немедленно! Он же, бедный, из зеркала на себя смотрит и комплексовать начинает!

Денег в клинику — кот с прицепом. Решил я, в духе экономии и поддержки соседских инноваций, проконсультироваться с Потапычем.

Тот обрадовался, глазёнки засверкали.

— В чём вопрос? — воскликнул он. — Элементарно! Сок чистотела. Два раза в день. И через неделю — как новенький!

Дал он мне баночку этой самой гущи, пахнущей остро и недобро. «Только, — шепчет, — на здоровую кожу не попадай. И себе, чай, не пробуй. Сильный».

Стал я лекарем. Ловлю Мурзика, который, почуяв в воздухе недоброе, уже старается принять вид невидимки. Капаю. Кот морщится, фыркает, смотрит на меня взглядом, полным ёмких, нецензурных кошачьих мыслей. Но терпит.

Через три дня бородавка, и правда, слегка потемнела. Я воодушевился. Катерина Петровна, однако, нос воротит.

— Что это у тебя в холодильнике за отрава стоит? Весь дом пропах… адской кухней!

— Это не отрава, — возражаю, — это хелидоний! Ласточкина радость!

— У меня от этой ласточкиной радости, — говорит, — голова болит. Вынеси в сарай.

Вынес. А наутро — скандал. Выхожу я к сараю, а там Иван Потапыч стоит багровый, трясётся, и соседка с другого участка, тётя Зина, орёт на него, размахивая резиновой перчаткой.

— Убивец! Садист! Глянь, что с моей Астрой сделал!

А «Астра» — это её пудель, белый, кудрявый, с выставок. А сейчас Астра стоит, грустная такая, и на левом боку у неё, среди белоснежных кудрей, яркое оранжевое пятно, будто её кистью макнули.

Оказалось, тётя Зина, наслушавшись разговоров Потапыча о чудесной траве, решила своей Астре блох вывести. Настояла, значит, чистотела, выкупала собаку… Блохи-то, может, и сбежали, зато краситель натуральный, вечный, проявился. Пятно — ни смыть, ни вывести. Пудель выглядел так, будто его маркировали для секретной операции.

Потапыч оправдывался:

— Я ж не виноват! Я говорил — для растений! Для наружного! А она — собаке! Да ещё и концентрацию, небось, свою сделала, в три раза крепче!

— А ты что, — кричит тётя Зина, — табличку вешал «Собакам не купаться»? Ты всю округу этим своим зельем отравил!

Тут я тихонько так, в сторону:

— У меня, между прочим, кот от этого зелья философствовать бросил. Бородавка отвалилась.

На меня сразу набросились:

— Молчать! Вы все тут отравились этими идеями! Самодеятельность!

В общем, разборки длились до вечера. Тётю Зину еле уговорили не писать заявление о порче имущества (породного-то пса!), пообещав ей скинуться на услуги собачьего грумера, который будет маскировать это художество.

Вечером, уставший, прихожу домой. Запах странный. Не то жаркое, не то… химическая атака.

— Катя, что у нас?

Катерина Петровна выходит из кухни с видом Жанны д’Арк, ведущей войну с захватчиками. В руках — пульверизатор.

— Трипсы! На фуксии! — объявляет она. — Но я их! Я всю эту нечисть сожгла!

— Чем?! — прошептал я, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

— Ну, тем самым твоим… чисто-чем-там! Вон рецепт у Потапыча на столбе висел! «800 грамм сухой травы на 10 литров». У меня сухой не было, сырой нарвала. По-любому, эффективнее!

Я осторожно заглянул в кухню. На плите стояла кастрюля, из которой, казалось, вот-вот выйдет дух алхимика. Воздух был густой, едкий и решительный. Фуксия стояла на подоконнике, мокрая, поникшая. Трипсы на ней, наверное, и правда скончались на месте. Вместе, вероятно, с волей растения к жизни.

— Катя, — говорю я осторожно, — там же, вроде как, алкалоиды… гомохели… судорожные… Для астматиков нельзя…

— У нас в доме астматиков нет! — отрезала супруга. — А трипсы — есть! Вернее, уже нет. Проветривай!

Проветривали мы до полуночи. Мурзик, у которого нос стал гладким и невинным, сидел на подоконнике и с глубоким презрением наблюдал за человеческой суетой. А наутро Иван Потапыч встретил меня у калитки смирный такой, притихший.

— Знаешь, — говорит, — я тут почитал… противопоказания у него, у чистотела-то. Оказалось, что при… ммм… сердечных заболеваниях, при нервах… И курсом больше четырёх дней нельзя. Я, пожалуй, свою настойку… в утиль. Для полива от тли оставлю. И то — с осторожностью.

— А тётя Зина? — спрашиваю.

— Молчит. Говорит, грумер придумал стрижку асимметричную, модную. Теперь Астра у неё не пудель, а арт-объект. Дорого, говорит, мне этот твой прозорник обошёлся…

С тех пор прошло. Растёт у Потапыча за сараем чистотел. Иногда он им от тли опрыскивает, оглядываясь по сторонам, чтобы никто не видел. Я ему говорю:

— Иван Потапыч, а не опасна ли для экологии эта твоя… ведьмина трава?

Он машет рукой:

— Да перестань! Обычная трава. Сорняк. Просто… обращаться с ней надо с умом. И главное — никому не рассказывать о её свойствах. А то ведь начнут применять. Куда попало. И коту на нос, и пуделю на бок, и в суп, небось, добавят… Люди же!

И он тяжко вздыхает, глядя на свою плантацию, которая из символа прогресса превратилась в источник тихой, но постоянной тревоги.

А я усвоил урок. Сила природы — вещь мощная. Но главная опасность исходит не от алкалоидов в стеблях, а от алкалоидов энтузиазма в головах у просвещённых соседей. И от жён, готовых на химическую войну за любимую фуксию. Живите осторожно, граждане. И читайте не только показания, но и — особенно! — противопоказания.